Category: еда

kenny_lives_forever

Шмелёв "Лето Господне"

милый.pngЧитаю Ивана Шмелёва «Лето Господне». Это невыносимо, полное ощущение, что я попала в сообщество «майонеза_нах». («Очень нежная нямочка, с маянезиком и сосисочками, прямо чудненько деткам к полднику!»). Текст пересыпан уменьшительными суффиксами, присюсюкиваниями, умилениями и суеверной набожностью.

Например, навскидку, первый попавшийся фрагмент: …Михал-Иванов торопится, надо бы закупить для Праздника, чайку-сахарку-мучицы, да засветло ко дворам поспеть, - дорога-то совсем, поди, разгрязла, не дай-то Бог! Горкин ласково обнадеживает: "Господь донесет, лес твой не убежит, все будет". Жалко мне Михал-Иванова: в такую-то даль поедет, в дрему-дремучую! если бы с ним поехать!.. - и хочется, и страшно.
Старуха его довольна, кланяется и кланяется: так-то уж одарили-обласкали! Сестрицы ей подарили свою работу - веночек на образа, из пышных бумажных розанов. Матушка как всегда - кулечек припасцу всякого, старого бельеца и темненького ситчику в горошках, а старику отрезок на рубаху. Марьюшка - восковую свечку, затеплить к Празднику: в лесу-то им где же достать-то…


Тут тебе и «ситчик», и «бельецо», и «веночек», Карл, «веночек»! Хрен там – «венок». Или нет, чтобы «чай» и «сахар» - обязательно «чаёк», «мучица», «сахарок», «бараночки», «винцо» (виды винца: портвейнец, икемец и мадерца). И так далее, с причмоком, с приказчичьим уменьшительным суффиксом – обо всём, абсолютно, триста страниц с лишним. О, мои глаза!
С таким же усюсюшным придыханием говорит автор вообще обо всём, что имеет хоть какое-то отношение к православию. Его охватывает умиление, лишь только он взглянет на икону Богоматери, или даже подумает о грядущей Пасхе или Рождестве. Можжевельник на полу – и тот пахнет «святым».

Обязательно, это важно: нежно и детально вспоминает Шмелёв обо всём, что привелось покушать на Москве в царствование Александра Третьего. На гаргантюанство не тянет, но перечисления выходят довольно длинные и подробные (и, в частности, из них я вынесла, что баранка – постная, оказывается, еда. И впрямь: в ней нет ни молока, ни яиц, а только мука и постное масло, это я в магазине на упаковке проверила. Ну надо же!)

Сам Шмелёв – из зажиточной семьи, его отец купеческого сословия, но занимается, как я поняла, в основном подрядами на разные строительные работы, например, строит горы для катаний на Масленицу на Москве-реке и т.п. Живёт, в общем, неплохо (описывается история, как приказчик Шмелёва-отца, возвращаясь с праздничных гуляний, потерял один из мешков с выручкой. Мешок потом нашёлся, и там было ок. 800 рублей – в одном только мешке из нескольких, с выручкой за один только день!). При этом с привычным горделивым присюсюком упоминается о том, как папаша награждал работников целковым или даже тремя рублями, знай наших! Работники в ответ понятливо кланяются и почтительно благодарят «папашеньку» за потрясающую щедрость, прежде чем пойдут пропивать трёшницу.

Как Бунину, Шмелёву старый порядок мил. Такая сладкая патриархальность, такие правильные, Богом установленные отношения между людьми. Вот как умилительно он описывает раздачу милостыни в барском доме под Рождество:

А вот и Пискун, на лавке, у лохани. На нем плисовая кофта, ситцевые розовые брюки, бархатные, дамские сапожки. Уши обвязаны платочком, и так туго, что рыжая бородка торчит прямо, словно она сломалась. Уши у него отмерзли, - "собаки их объели", - когда спал на снегу зачем-то. Он, должно быть, и голос отморозил: пищит, как пищат мышата. Всем его очень жалко. […]
Дальше - бледная женщина с узелком, в тальме с висюльками, худящая, страшная, как смерть. На коленях у ней мальчишка, в пальтишке с якорьками, в серенькой шапочке ушастой, в вязаных красных рукавичках. На его синих щечках розовые полоски с грязью, в руке дымящийся пирожок, на который он только смотрит, в другой - розовый слюнявый пряник. Должно быть, от пряника полоски. Кухарка Марьюшка трогает его мокрый носик, жалостливо так смотрит и дает куриную лапку; но взять не во что, и бледная женщина, которая почему-то плачет, сует лапку ему в кармашек.
- Чего уж убиваться-то так, нехорошо... праздник такой!.. - жалеет ее кухарка. - Господь милостив, не оставит.
Мужа у ней задавило на чугунке, кондуктора. Но Господь милостив, на сиротскую долю посылает. Жалеет и Семен, безрукий:
- Господь и на каждую птицу посылает вон, - говорит он ласково и смотрит на свой рукав, - а ты все-таки человеческая душа, и мальчишечка у тебя, да... Вон, руки нет, а... сыт, обут, одет, дай Бог каждому. Тут плакать не годится, как же так?.. Господь на землю пришел, не годится.


Дивная, утешительная картинка! Возможно, правда, с точки зрения нищей вдовы кондуктора и её голодного больного ребёнка разовая милостынька – не такой уж большой подарок. Но для сына богатого подрядчика, который только что так сладко бегал по морозцу в заячьих сапожках и тёплых рукавичках, подавать «на бедность» раз в год - логично и богоугодно. Как выживают эти люди остальное время – Господь милостив, не оставит.

А уж когда речь зайдёт о порядках старины, тут со Шмелёвым аж корчи делаются. Как мило, как здорово, что в богоспасаемой Москве от веку ничего не меняется! Например, вот лужа во дворе. До нас она началась и не нами кончится, славно-то как!

…После Покрова самая осень наступает: дожди студеные, гололед. На дворе грязь чуть не по колено, и ничего с ней нельзя поделать, спокон веку все месется. Пробовали свозить, а ее все не убывает: за день сколько подвод пройдет, каждая, плохо-плохо, а с полпудика натащит, да возчики на сапогах наносят, ничего с ней нельзя поделать. Отец поглядит-поглядит - и махнет рукой. И Горкин резон приводит: "осень без грязи не бывает... зато душе веселей, как снежком покроет". А замостить - грохоту не оберешься, и двор-то не тот уж будет, и с лужей не сообразишься, камня она не принимает, в себя сосет. Дедушка покойный рассердился как-то на грязь, - кожаную калошу увязил, насилу ее нащупали, - никому не сказал, пригнал камню, и мостовщики пришли, - только-только, Господи благослови, начали выгребать а прабабушка Устинья от обедни как раз и приезжает: увидала камень да мужиков с лопатами - с ломами - "да что вы, говорит, двор-то уродуете, земельку калечите... побойтесь Бога!" - и прогнала. А дедушка маменьку уважал и покорился. И в самый-то день Ангела ее, как раз после Покрова, корежить стали. А двор наш больше ста лет стоял, еще до француза, и крапивка, и лопушки к заборам, и желтики веселили глаз, а тут - под камень! …

В общем, истеричное умиление «древлим благочестием» начинает утомлять довольно быстро. Но дочитаю. Всё-таки родную историю надо знать.

kenny_lives_forever

О цветовой дифференциации штанов и чёрном кофе



Отлично! Но ведь мы и без того об этом  догадывались, не так ли? А тут Максим Кронгауз говорит открытым текстом: «Знание языковой нормы – это социальный маркер, позволяющий расставлять по рангам тех, кто ею владеет».

Помните, несколько лет назад в интернете (да и в оффлайне тоже, но я туда не так часто хожу) бушевал скандал: лингвисты собрались менять языковую норму и разрешить «кофе» стать средним родом, а для «парашюта» разрешить написание через «у». «За» тогда был, кажется, Лебедев (который Артемий Татьяныч), но он всегда занимает наиболее скандальную позицию. Тогда соединённые войска граммар-наци, сплотившись, смогли дать отпор и «кофе» остался мужским родом, невзирая на языковую логику (Кронгауз говорит, что даже самые грамотные проговариваются, часто приставляя к «кофе» глаголы в среднем роде или заменяя местоимениями среднего же рода).

При этом в русском языке многие схожие слова, заканчивающиеся на гласную, спокойно переехали из среднего рода в мужской («метро», про которое Утёсов ещё пел «но метро сверкнул перилами дубовыми» - уже в среднем роде; а для «евро» понадобилось и вовсе мало времени, чтобы спокойно, без шума, стать средним родом). «Кофе» же держится уже несколько веков – помнится, его при Петре Великом завезли, и был он тогда «кофием», то есть, легитимно в мужском роде считался. Постепенно стал «кофе», и тогда – тадам! – это слово стало маркером, показателем грамотности. Не просто утренний напиток, а знак того, что человек говорит и пишет правильно, и что его можно отличать, как «своего». По сигналу «мне чёрный кофе» человека принимают в группу тех, кто говорит и пишет правильно. И эта группа собралась, чтобы презирать и не уважать тех, кто не владеет языковой нормой, кто не столь образован и грамотен. Кронгауз открытым текстом говорит об установке: «Да, мы презираем тех, кто говорит «кофе – оно», не зря ж мы столько зубрили». Ну да, ну да. «Самое вкусное в зелёном чае без сахара – это чувство собственного превосходства».



kenny_lives_forever

Грибоедоведение

Прочитала-таки биографию Александра Сергеевича Грибоедова (из серии ЖЗЛ), уфф. (Читала долго, потому что аудиокнига; я беру её с собой в дорогу и спортзал,  и слушаю, чтобы не скучать. Даже и не знаю – называть это «чтением» или «слушанием»?) Внезапно оказалось очень интересно, и даже не описанием судьбы великого драматурга, а «энциклопедией русской жизни» в конце XVIII-начале XIX веков.
Ну так вот. Перечислю то, что показалось мне занимательным.

Вот как жили помещики в XVIII веке:
Это были люди добрые и простые. Вставали с солнцем, в первую половину дня много двигались — по работам ли, на охоту, в полдень обедали. Ели много. В простые дни в хорошо поставленном доме подавали два горячих (щи и уху или суп какой), два холодных («закуски» по-нынешнему, но, конечно, не салаты, ибо мешанина совершенно противна русским понятиям о правильном столе, но холодные окорока, заливное, студни, грибы и прочее), четыре соуса (то есть тушеное мясо или овощи), два жарких (мясо и дичь непременно), два пирожных (то есть разное сладкое — компот, варенье, желе). Да между блюдами каши, зелень, да фрукты и орехи из своего сада во весь оставшийся день. В те времена цветниками не увлекались, сады были все больше фруктовые, со многими деревьями и ореховыми аллеями. Теперь и не знают прежних сортов (что теперь! сто лет назад они уже забылись). А были яблоки «мордочка» — небольшие длинные, кверху узкие, точно мордочка какого-нибудь зверька, и «звонок» — круглые, плоские, и когда поспевали, то зернышки будто в погремушке гремели.

Collapse )
Collapse )

kenny_lives_forever

Смотрите, кто пришёл

Обратила внимание: кажется, в нашу жизнь достаточно глубоко проникло слово «кушать». Невзирая на отчаянное сопротивление граммар-наци («это манерно! это малокультурно!!!»), тем не менее, «кушать» уже давно обозначает приём пищи у людей без особых претензий на эстетство. Например, вот: бизнесмен обсуждает, где именно можно кушать человеку с разным достатком, чтобы так нормальненько было:

Collapse )

По-моему, это какое-то очень знаковое возвращение. Кажется, что всю советскую эпоху «кушать» и «кушанье», действительно, гнобились и изгонялись. «Кушать» - это питаться спокойно, с расстановкой и удовольствием, получая из еды не только калории и микроэлементы, а ещё и чуть-чуть сибаритствуя в процессе. Очень это было не по-советски, при всей моей симпатии к той эпохе; но в советский стиль такое бы не вписывалось, да. Очень уж по-штатски, цивильно звучит «кушать», по-домашнему, расслабленно и потребительски. В девятнадцатом веке у классиков баре «кушали» не только еду, но и питьё («барыня изволили чаю откушать»), и было в этом что-то приятно-изнеженное.

Мне кажется, это возвращение – хороший знак.

А, да. Жаль, что не возвращаются такие хорошие слова, как «кушанье» или же вот – «платье» в смысле «одежда» (когда у классика читаешь: «Он позвонил одеваться, и ему принесли платье» – это не означает, что герой нарядился Кончитой и пошёл; нет, ему принесли обычный мужской костюм: фрак там, жилет, панталоны, что там ещё). По-моему, из той же оперы словечки: вальяжные и уважительные. Очень они мне симпатичны :)